Познакомьтесь с самой богатой кошкой в мире: ее состояние оценивают в 200 млн долларов

Есть много способов оценивать цивилизацию, но один из более надежных методов — посмотреть, как она обращается с кошками. У Клеопатры были Египет, Нил, римские полководцы, терявшие рассудок в ее присутствии, и такое место в истории, что Элизабет Тейлор понадобились четыре часа и несколько смен костюмов, чтобы отдать ему должное. Но даже она, возможно, остановилась бы перед Шупетт и задумалась, не стала ли власть в современную эпоху куда более удобной. Клеопатре приходилось править, вести переговоры и выживать в имперской политике. Шупетт же нужно было всего лишь быть пушистой, высокомерной и фотогеничной — и все равно она получила горничных, частные перелеты, рекламные контракты, слухи о наследстве и роскошную экосистему, на фоне которой древняя царская знать выглядела бы переработавшей.

Древние египтяне понимали кошачьи инстинкты лучше большинства. Кошки были полезны, потому что защищали зернохранилища от грызунов и змей, но одной пользой почитание не объяснить. В египетском воображении кошка заняла то странное пространство между домашней близостью и божественным символом. Бастет, богиню, связанную с защитой, плодородием и домом, изображали в кошачьем облике, а кошачьи мумии и изображения кошек стали частью религиозного и культурного ландшафта. Задолго до того, как Instagram обнаружил, что кошки — машины по производству контента, Египет уже уловил главную истину: кошке не нужно делать много, чтобы с ней обращались как с высшим существом.

Британцы, менее мистические, но не менее абсурдные, в итоге дали кошке государственную должность. Кот Ларри живет на Даунинг-стрит, 10 с 2011 года как главный мышелов резиденции кабинета министров — титул настолько безупречно британский, что звучит как сатира, пока не понимаешь, что сатира здесь тоже часть конституции. Ларри наблюдал, как премьер-министры приходят и уходят, с безмятежным презрением существа, которое понимает: мышами управлять проще, чем политиками. Империи рушатся, кабинеты распадаются, лозунги разрывает реальность, а кот остается у двери, слегка раздраженный тем, что обед запаздывает.

А еще есть Шупетт.

Шупетт, для непосвященных, — голубо-кремовая бирманская кошка Карла Лагерфельда, которая вошла в жизнь дизайнера на Рождество 2011 года и, похоже, почти сразу ее завоевала. Лагерфельд, легендарный креативный директор Chanel и Fendi, был человеком необыкновенных владений и еще более необыкновенного самосоздания. У него были дома в Париже, Риме, на Лазурном берегу, в Биаррице и Гамбурге. У него были три Rolls-Royce, огромные коллекции искусства и мебели, сотни солнцезащитных очков и перчаток, а также личная библиотека, которую он оценивал в 300 000 книг. По одному из сообщений в материале The Atlantic, его годовой бюджет на цветы мог составлять около 1,5 млн евро — это такая сумма, из-за которой обычные люди начинают задаваться вопросом, правильно ли они поняли и цветы, и деньги.

В этот мир и вошла Шупетт.

До ее появления Лагерфельд не был известен как большой любитель кошек. Изначально она принадлежала модели Батисту Джабикони, который оставил ее у Лагерфельда на рождественские каникулы. Лагерфельд был очарован, и Шупетт осталась. С этого момента ее жизнь стала меньше похожа на содержание домашнего питомца и больше — на придворный протокол. Она ела из настоящей посуды. Лагерфельд говорил, что она не ест на полу. У нее были две личные горничные: одна на день, другая на ночь. Ее поведение подробно документировали, чтобы Лагерфельд знал, что она ела, как спала и что делала в его отсутствие. В какой-то момент он утверждал, что таких записей набралось 600 страниц.

Это не кошачий дневник. Это архив.

Естественно, мир моды сделал то, что делает мир моды, когда сталкивается с чем-то красивым, дорогим и слегка нелепым: монетизировал это. Шупетт стала знаменитостью сама по себе. Лагерфельд говорил, что в 2014 году она заработала более 3 млн долларов на кампаниях для Opel Corsa и Shu Uemura. Она появлялась в книгах, фотографиях и рекламных работах. Она летала частным самолетом. Она стала созданием модного мира — не так, как обычные животные становятся знаменитыми в интернете, а так, как становятся знаменитыми аристократы: находясь рядом с властью, хорошо выглядя на снимках и будучи окруженной людьми, чья работа — поддерживать миф.

Настоящий цирк начался после смерти Лагерфельда в 2019 году. У него не было ни жены, ни детей, а его состояние, по распространенным оценкам СМИ, превышало 200 млн долларов. Возник неизбежный вопрос: унаследовала ли кошка эти деньги?

Осторожный ответ таков: не напрямую и, возможно, не так, как люди себе представляют. Французское право не позволяет животным напрямую получать наследство. Подробности завещания Лагерфельда не раскрываются. Ходили слухи о разных наследниках-людях, включая моделей, руководителей, приближенных и членов его домашнего круга. Имя Шупетт оказалось в центре истории, потому что это было слишком идеально, чтобы устоять: модный император умирает, судьба наследства становится загадочной, а где-то в Париже кошка с голубыми глазами и частной системой ухода превращается в символ позднекапиталистического абсурда.

С цифрами вокруг Шупетт нужно обращаться осторожно. В сообщениях предполагалось, что Лагерфельд выделил деньги на ее содержание; часто называли сумму около 1,5 млн долларов, хотя в некоторых версиях она доходила до 4 млн долларов. Это не подтвержденные данные о наследстве. Это опубликованные или слуховые оценки. Агент Шупетт также возражал против самых экстравагантных мифов, указывая на очевидное, но необходимое: кошка не может владеть банковским счетом. Таков закон — и, возможно, один из последних барьеров между цивилизацией и полной кошачьей властью.

Но даже меньшая из опубликованных сумм ошеломляет. Если взять цифру в 1,5 млн долларов и сравнить ее с медианным размером чистого состояния американской семьи — около 192 900 долларов в последнем исследовании Федеральной резервной системы, — предполагаемый фонд содержания Шупетт составит примерно 7,8 такой величины. Округлите — и заголовок становится неотразимым: эта кошка может стоить в восемь раз больше, чем типичная американская семья. Если взять более высокий слуховой показатель в 4 млн долларов, число вырастает примерно до 20,7 медианного чистого состояния американской семьи.

Именно в этот момент комедия превращается в социологию. Миллионы людей проводят жизнь, выстраивая кредитную историю, оплачивая аренду, откладывая на пенсию, разбираясь с медицинскими счетами и молясь, чтобы одна чрезвычайная ситуация не превратила их финансы в греческую трагедию. Тем временем у Шупетт есть агент, опекун, история бренда, где-то на заднем плане маячат юристы, а ее публичный образ по-прежнему вызывает коммерческий интерес спустя годы после смерти Лагерфельда. Американская мечта теперь ходит на четырех лапах и отказывается фотографироваться сверху.

Последняя часть тоже факт. Профессиональная жизнь Шупетт сопровождается условиями. Съемки должны проходить тихо. Все должно быть готово до ее прибытия. Есть лимит в два часа. Ей предоставляют отдельную комнату. Ее нельзя снимать с невыгодных ракурсов. Для некоторых съемок могут даже привлекать кошачьих дублеров, которых выбирают в зависимости от задачи: дружелюбие, игривость, похожие глаза, похожий хвост. Где-то в Голливуде актер, которому не везет, только что обнаружил, что даже у дублерши Шупетт представитель лучше.

И все же под всей этой абсурдностью красных канатов и бархатных ограждений скрывается странно трогательная история. Жизнь Лагерфельда была построена на перформансе. Он превратил себя в мгновенно узнаваемый силуэт: белый хвост, черные очки, высокий воротник, перчатки, ледяные высказывания и вид человека, который лично зарегистрировал авторские права на отстраненность. Он жил среди красоты, вещей, книг, искусства и тканей, но также внутри тщательно поддерживаемой дистанции от обычной близости. Шупетт, похоже, прорвалась сквозь эту дистанцию именно потому, что ничего не требовала в человеческом смысле. Ей не нужен был разговор. Она не просила эмоциональной ясности. Ей не требовались объяснения. Она просто существовала — красиво и равнодушно, — а Лагерфельд выстроил вокруг нее свой мир.

В этом и заключается странный гений кошек. Они делают людей сентиментальными, сами не становясь сентиментальными. Собака отражает любовь обратно с неловкой искренностью. Кошка поглощает любовь так же, как налоговая гавань поглощает деньги. Вы вливаете в нее преданность и получаете в лучшем случае медленное моргание, которое владельцы кошек будут настаивать считать эквивалентом сонетов Шекспира. Лагерфельд, понимавший поверхности лучше почти всех, кажется, разглядел в Шупетт абсолютную поверхность: красивую, непроницаемую, равнодушную — и потому неотразимую.

Мир поверил в историю с наследством, потому что хотел в нее поверить. Кошка, наследующая состояние, кажется абсурдом, но абсурдна и значительная часть современного богатства. Подростки становятся миллионерами, танцуя перед камерами. Мемные криптовалюты на короткое время приобретают серьезность государственного долга. Убыточные компании называют визионерскими, если у основателя правильная аура. В таком мире Шупетт не выглядит сатирой. Она выглядит как финансовая журналистика с усами.

Поэтому Шупетт так хорошо работает как символ. Ее богатство одновременно реально и нереально. У нее может не быть банковского счета. Юридически она может не владеть миллионами. История о наследстве может быть запутана слухами, налоговыми вопросами и правовой неопределенностью. Но у нее есть нечто более прочное, чем ликвидность. У нее есть миф. У нее есть ореол Лагерфельда. У нее есть место в воображении роскоши. У нее есть готовность публики верить, что красивая белая кошка может оказаться в центре истории о деньгах, горе, славе, наследстве и неравенстве.

Древний Египет поклонялся кошкам, потому что они будто стояли между домашним и божественным. Британия дала одной из них бюрократический титул, потому что даже слабеющей империи нужен кто-то компетентный у парадной двери. Карл Лагерфельд дал одной кошке фарфор, горничных, дневники, кампании, частные перелеты и жизнь настолько странную, что слово «питомец» звучит почти оскорбительно.

Шупетт может быть, а может и не быть самой богатой кошкой в мире. Но она, несомненно, один из самых точных символов этого мира: существо, которое не понимает денег, не может юридически ими владеть, не нуждается в статусе — и все же каким-то образом находится в центре глобального разговора о роскоши, наследстве и нелепой эмоциональной архитектуре людей.

Что, если подумать, ровно то, что и сделала бы кошка.

Источник